Мандельштам против Гумилева


Предисловие.

 

Это сочинение уже было опубликовано, на Прозе ру, и вокруг него уже поднялся визг. Потому что поэтов у нас очень много, все в курсе... Ну, а Мандельштам считается как бы мученик, жертва кровавого сталинизма – ах, ах, высокий класс. А тут вдруг появляется сочинение, в котором на этого гения как бы русской словесности смотрят совсем другими глазами – ничтожество. Льзя ль такое дело снесть?  Меня забанили на Прозе. Вообще. Совсем.  Не одно какое-то мое сочинение, а все сразу. Вокруг одного поднялся визг, вокруг другого, вокруг третьего… у них там, на кнопке, волосы дыбом, вероятно встали. Все равно как в кабину пилота где-нибудь в стратосфере заглянул сам Фреди Крюгер – пилот обезумел, по катапульте, и все дела!

Перед публикацией мне говорят, Даша, сочинение большое, два десятка страниц, букав очень много, да еще ты и выражаешься там, ко всему прочему…  нельзя ли как-то смягчить, что ли?  Ну, у людей потрясение происходит, не все могут это вынести и правильно понять!

Я не стала отказываться. Я попыталась просто не сделать.  Убрать выражения? Значит, Гумилева прикладом по голове можно было, да? А Бирюковой и выразиться не моги?

В основе моего сочинения показания свидетелей – Ирины Одоевцевой, Ахматовой, Радека…  Все это давно известно, это прочитали очень многие. Но никому и в голову не пришло, что все это может быть использовано против Мандельштама. Одоевцева показывает обычный повседневный быт литературного кружка – шутят, смеются, шалят. К самому Мандельштаму Одоевцева относится с уважением и даже защищает его перед Гумилевым. И от Гумилева. Одоевцева как бы снимала любительский видеофильм – что попадало в кадр, то и фиксировала. Все очень мило и местами смешно. Но если запись разбить на отдельные эпизоды и просматривать каждый по нескольку раз, пытаясь увидеть и то, что в кадр не вошло, то смеяться уже не хочется. Мне, во всяком случае, расхотелось. Там ощущаются силовые поля, влияющие на орбиты планет, так сказать. Гумилев и Мандельштам относились друг к другу неприязненно, это если сказать мягко. А если сказать правильно, то они ненавидели друг друга. Гумилев утонченно издевался над Мандельштамом, высмеивал его и обижал, пытаясь вообще выдавить его за пределы своего круга. Это означало – из круга русской литературы. Мандельштам уходить не хотел. Ситуация чем-то напоминает то, что описал Пушкин в Моцарте и Сальери. Но у Сальери был под рукой только яд, да и то многие сомневаются, что Сальери виновен; я тоже сомневаюсь. У Мандельштама же были такие приятели как  Каменев, Зиновьев,  Радек, Бела Кун... ну и куча друзей помельче непосредственно в ЧК - это гораздо хуже, чем яд. Ну, Мандельштам и воспользовался.

Конечно же, Гумилев был для них опасен. Он был вооружен, он владел словом. А слово, это именно та сила, которая может повернуть руки, держащие винтовки, или в ту, или в другую сторону. Не каждому сочинителю такая сила дана, но слово Гумилева такой силой обладало.

И Гумилева ликвидировали. Если, правда, что не расстреляли, а забили прикладами, то можно представить насколько он был для них опасен.

Но Гумилев был неправ. Сила у него была, но недостаточная, чтобы противостоять Мандельштаму и компании. Гумилеву нужно было идти другим путем – идти к Сталину… И этот путь я тоже рассматриваю в своем сочинении. Но не так, как я сейчас говорю, а немножко эмоциональнее. Так, что не каждый читатель сможет правильно понять.

Я, конечно, интересуюсь мнением читателя, но не настолько, чтобы с этим мнением слишком уж считаться. Гораздо важнее для меня мое собственное.

 

Ну, я могу, конечно, полностью переделать опус, придать ему приличный вид, наподобие того, что печатают в журналах… у-у-у-у! Ну не желаю я! Мне неинтересно. И потом – я ведь хочу не только голую информацию изложить, но еще и передать свое возмущение!

 

 

 

Мандельштам сдал Гумилева – 90% !

 

*

Была я у Мандельштамов и летом в Китайской деревне, где они жили с Лившицами. В комнате не было абсолютно никакой мебели и зияли дыры прогнивших полов. Для О.Э. нисколько не было интересно, что там когда-то жили и Жуковский и Карамзин.

 

Уверена, что он нарочно, приглашая меня вместе с ним идти покупать папиросы или сахар, говорил: "Пойдем в европейскую часть города", будто это Бахчисарай или что-то столь же экзотическое.  То же подчеркнутое невнимание в строке - "Там улыбаются уланы". В Царском сроду уланов не было, а были гусары, желтые кирасиры и конвой.

                                                                              Анна Горенко

 

*

Тут, возможно, даже и не 90%, а больше. Значительно больше. Это я просто сделала запас.

Вот показания свидетеля.

Свидетель, конечно, не семи пядей во лбу и сама не понимала - что фотографировала. А если бы она еще и понимала, то она написала бы нечто сбивающее с ног…  Но ее простота простительна по той причине,  что даже весьма и весьма неглупые мужуки, к примеру, тот же пиит Гумилев, тоже ведь так и не врубились... впрочем, Гумилев перед смертью вполне мог и прозреть. Когда чекистская мразь наставила на него в подвале наган. Или же они его кошерно-ритуальным образом закололи - там всяко могло быть. Кто им мог помешать?

Но не следует мне особенно их, потерпевших, критиковать, потому что это мне сейчас, из 2010 видно. Легко быть умной почти сто лет спустя.  А что они могли увидеть тогда?

 

Ирина Одоевцева, "На берегах Невы".

 

Нет, я не буду знаменита,

Меня не увенчает слава,

Я - как на сан архимандрита -

На это не имею права.

 

Ни Гумилев, ни злая пресса

Не назовут меня талантом.

Я маленькая поэтесса

 

С огромным бантом.

 

              Ирина Одоевцева

 

Ребята, а  я за нее заступлюсь. Во-первых, она не спесива. Она мне симпатична. Я бы с удовольствием общалась с ней. Во-вторых, ее стихи ничуть не хуже стихов Гумилева, Ахматовой, Цветаевой и уж конечно значительно лучше стихов Мандельштампа. И знаменитой она таки ведь станет - и не из-за своих стихов, а из-за своей правдивой книги.

Ира, Вы знаете, в чем заключалась Ваша главная литературная ошибка? В том, что Вы от кого-то там ждали похвалы. Что литератору какой-то там Гумилев? Что литератору какая-то там злая пресса? Да мне на них начхать! Это они пусть трясутся от одного упоминания моего имени! Мне начхать, фактически, на всех! Я каждому, кто попросит, готова немедленно дать камнем по голове – камень всегда при мне, за пазухой.  Я не Булгаков, я не стану прятаться от Латунских-Ликоспастовых в дурдоме. Я же им отвечу!.. Это им следует от меня прятаться… Пушкин? Но я и Пушкину говорю - ты виновен! Лев Толстой? Но виновен и он!

Но, между прочим, именно Пушкин сказал:

 

Веленью Божию, о муза, будь послушна.

 

Божию велению, Вы понимаете, Ира? По сравнению с этим, какое такое мнение какого-то человека, кто бы он ни был,  может иметь для меня значение? Бог, он же - моя собственная совесть - вот мой судья.  А человек... ну, похвалит он меня. Ну и прекрасно, значит, понял, что к чему. Обругает - ну, значит, присоединится к тому огромному легиону негодяев, моих врагов, коему и без него нет числа. Одним больше, одним меньше - мне-то какая разница?!

Вы, Ира, совершенно напрасно ждали признания от Гумилева. Каждый литературный кружок, пусть даже совершенно ничтожный, это отдельный монастырь, в котором есть свой настоятель и свои послушники. Где его будут пинать все, кому не лень.

Ваша беда в том, что Вам и в голову не приходило создать свой монастырь. Если бы пришло, то Вы бы для начала переругались бы с ними со всеми, в том числе и с Гумилевым. Но Вы не стали ругаться. Вы предпочли оставаться послушницей. Ну что ж, без послушников ни один монастырь не обходится. Жаль, что в моем монастыре нет такой послушницы как Вы; за мной Вы были бы как за каменной стеной.

Иногда в стенах одного монастыря сходятся два настоятеля - и тогда между ними идет скрытая война. Под маской дружелюбия и взаимного признания талантов происходит обмен жестокими ударами и не только словесными, но и реальными, вплоть до применения отравляющих веществ, доносов и иных способов устранения конкурента. История литературы и искусства полна такими примерами. Вот вам только один - Аполлон и Марсий...

И еще – Блок лично Вам разве не говорил, что каждый поэт встречает другого поэта надменной улыбкой?

Каждый – я подчеркиваю. А Блок лично Вам неужели не подчеркивал?

Вы обязаны были встречать их всех надменной улыбкой. Всех. И Гумилева, и Ахматову, и самого Блока. А вот на Мандельштамта вы могли надменных улыбок и не тратить… Он никто и звать его никак. До сих пор путаюсь, не знаю как правильно.

А Вы ждали от кого-то похвалы. Тем самым Вы уже признали, что они выше, а Вы – ниже. Поэт не имеет права на такое признание.

А книга Ваша, Ира, хорошая. Ее, между  прочим, будут читать. Это Вам Я говорю.

 

Вас увенчает, Ира, слава.

Что Гумилев? Что критик злой?

Схватили Вы на славу право

Своею пишущей рукой.

 

*

 

А то, что Вы, Ира, написали, есть свидетельские показания, после которых многое становится понятным.

Суд слушает Вас!

 

Свидетель Одоевцева: 145. Мандельштам всегда с нескрываемым удовольствием слушал цитаты из своих стихов... И вдруг он говорит:

- А ведь они не любят меня. Не любят.

От неожиданности я останавливаюсь.

- Да что вы, Осип Эмильевич? Никого другого так не любят как вас.

- Нет. Не спорьте. Не любят.  Вечно издеваются. И вот сегодня эта баллада... Про Гумилева никто не посмеет... Неужели я  уж такой шут гороховый,  что надо мной нельзя не издеваться?  Скажите, только правду, я вам тоже кажусь очень смешным?

- Нет, совсем нет! Я восхищаюсь вами, Осип Эмильевич!

- Неужели? Ну, спасибо вам, если это правда... Но знаете, они действительно не любят меня. Прежде любили, а теперь нет. В особенности Гумилев... А вот в Киеве... там меня действительно любили. И еще как! Нигде мне так приятно не жилось, как в Киеве. Как они обо мне все заботились! Мы ежедневно встречались в кафе на Николаевской улице, и каждый приносил мне подарок. Про банку варенья вы уже знаете. Да, там мне жилось отлично. Там я в первый раз почувствовал себя знаменитым. Со мной все носились как здесь с Гумилевым. И никто не смел со мной спорить. Тамошний мэтр Бенедикт Лившиц совсем завял при мне. Должно быть, люто мне завидовал, но вида не подавал. Я там изменился. Хлебнул славы и поклонения.  Отвык от насмешек. Я в Киеве княжил (ух ты! Киевский князь нашелся! ДБ), а тут Гумилев верховодит. И не совсем, сознайтесь, по праву. Вот мне иногда и обидно.

 

Суд: Итак, заслушав показания свидетельницы Ирины Одоевцевой, суд считает установленным, что имела место зависть иудея к гою. На какие уголовно-наказуемые деяния способны низменные души от искусства под влиянием зависти мы знаем по показаниям А.Пушкина - "Моцарт и Сальери".

Продолжайте, свидетель.

 

Свидетель Одоевцева:  ...Жалость к Мандельштаму осталась навсегда.

Через несколько дней я решилась сказать Гумилеву:

- Николай Степанович, знаете,  мне кажется, Мандельштаму обидно, что его называют Златозуб и всегда высмеивают.

Но Гумилев сразу осадил меня:

- Экая правозаступница нашлась!..  Его не только любят и ценят, но даже часто переоценивают.

 

Суд: Итак, русский был убежден, что иудея ценят больше, чем иудей того на самом деле заслуживает. Теперь становится понятным, что русский имел причину иудея высмеивать и донимать всякими мелочами, выдавая их за невинные дружеские шутки. Другими словами, перед нами типичная взаимная неприязнь, маскируемая под невинные шалости. Свидетель, не могли бы вы привести суду в качестве примера одну из таких шалостей?

 

Свидетель Одоевцева: - Есть у кого-нибудь папироса?-  задает привычный вопрос Мандельштам...

Суд: - Другими словами своих папирос иудей не имел и вечно стрелял их у глупых гоев. Маловероятно, чтобы гоям это нравилось. Следовательно, гои накапливали неприязнь... Что было дальше? Ему дали папиросу?

Свидетель Одоевцева:  И папироса, конечно, находится. Гумилев подносит спичку Мандельштаму.

- Скорей, скорей закуривай. А то вся сера выйдет.

Мандельштам быстро закуривает, затягивается и заливается отчаянным задыхающимся клекотом. Он машет рукой, смеясь и кашляя. Слезы текут из его глаз.

- Удалось! Опять удалось,- торжествует Гумилев. - В который раз. Без промаха.

Суд:  Непонятна причина кашля иудея и причина торжества Русского. Поясните подробнее.

Свидетель Одоевцева: Спички серные.  Продавая их, мальчишки кричат:

 

Спички шведские,

Головки советские.

Пять минут вонь,

Потом огонь!

 

Закуривать от них надо не спеша, крайне осторожно, дав сгореть сере. Все это знают. И Мандельштам, конечно, тоже. Но по "природной жадности", по выражению Георгия Ивановича, всегда сразу торопливо закуривает. К общему веселью.

Суд: Теперь понятно. "Природная жадность" подчеркивает национальность Мандельштама. Иудей с жадностью кидается на дармовщинку и тут-то его и наказывают, причем раз за разом. Наказывает Гумилев. И еще сочиняет про иудея обидные стишки. Никаких подарков иудею не делали. Банок с вареньем не дарили. И даже за стреляние папирос мстили  утонченным образом. Следовательно, иудей копит ненависть и обдумывает способы отомстить. Свидетель Одоевцева, можете ли вы привести еще какие-либо примеры природной жадности Мандельштама?

 

Свидетель Одоевцева:

- Вот и Осип Эмильевич еще здесь. Он, пока мы будем с вами разговаривать,  похвостится за вашей кашей. Ведь свою он уже съел.  Вы не потеряете ни минуты. Идемте.

 Мандельштам с полной готовностью согласился "похвоститься" за меня. А я пошла с Ирецким.

Он действительно не задержал меня. Я торопливо вошла в  полукруглую комнату с окнами в сад, где перед столом с огромным котлом выстроилась длинная очередь.  Мандельштама в ней не было. Я облегченно вздохнула: "Значит, уже получил и ждет меня в столовой. Но перед ним вместо моей каши стояла пустая тарелка.

- Отчего же вы не взяли каши, ведь вы обещали?- начала я еще издали, с упреком.

- Обещал и взял,- ответил он.

- Так где же она?

Он сладко, по кошачьи зажмурился и погладил себя по животу.

- Тут. И превкусная кашка была. С моржевятиной.

Но я не верила. Мне казалось, что он шутит. Не может быть!

- Где моя каша? Где?

- Я же вам объясняю, что съел ее. Понимаете, съел. Умял. Слопал.

- Как? Съели мою кашу?!

Должно быть, в моем голосе прозвучало отчаяние. Он покраснел, вскочил со стула и растерянно уставился на меня.

- Вы?  Вы правда хотели ее съесть? Вы правда голодны? Вы не так, только для порядка, чтобы не пропало,  хотели ее взять? - сбивчиво забормотал он, дергая меня за рукав. - Вы голодны? Голодны? Да?..

Бирюкова: Да что ты придуриваешься, гад?!  Что ты рыло делаешь?! Не понял, да?! Наив…

Судья стучит молотком по столу: Дарья Николаевна, я удалю вас из зала!

Бирюкова: Молчу, молчу…

Суд: Свидетель Одоевцева, вы голодали в то время?

 

Свидетель Одоевцева: Это была очень голодная зима. Хотя я и научилась голодать за революционные годы, все же так я еще не голодала. До головокружения...

Суд: Установлено, что иудей применил типичный иудейский прием, называемый "сравнительно честным способом отъема чужого имущества". Обыкновенное мошенничество. Поскольку иудеи убеждены, что имущество гоев на самом деле принадлежит иудеям, то на мошенничество иудеи идут с необычайной легкостью. Гой не должен оставлять иудея со своей кашей наедине... Что было потом?

Свидетель Одоевцева:  Я чувствую, что у меня начинает щекотать в носу. О, Господи, какой скандал, я - Одоевцева, я - член Цеха и плачу от-того, что съели мою кашу!

Суд: Типичное ощущение для русской души - ее обманули и она же боится скандала. Иудейская же душа, обманув, скандала не боится. Иудей еще и изгаляется над обманутым. Глумится.  Продолжайте, свидетель.

Свидетель Одоевцева: - Скажите, вы правда голодны?- не унимался Мандельштам.- Но ведь тогда это было бы преступлением! Хуже преступления - предательством!  Я оказался бы последним мерзавцем,- все более волнуясь, кричал он, возмущенно теребя меня за рукав.

Нет, я не заплакала.

- Успокойтесь, я шучу. Я хотела вас попугать. Я только что  дома ела щи с мясом и жареную на сале картошку.

- Правда? Не сочиняете? Я ведь знаю, что вы буржуазно живете и не можете быть голодны. А все-таки я готов пойти и сознаться, что я утянул вашу кашу. Пусть меня хоть из членов Дома литератора исключат. Пусть!

Но я уже смеюсь...

 

Суд: Вы зря смеялись, свидетель. Это иудей смеялся над вами. Он блестяще применил рекомендацию их, иудеев, катехизиса. "Играйте на сердоболии русских.  Изображайте из себя бедных и несчастных, вызывайте к себе жалость и симпатию, распускайте слухи о народе - вечном страдальце, о гонениях в прошлом и дискриминации в настоящем. ТАКТИКА "БЕДНОГО ЕВРЕЯ" ПРОВЕРЕНА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯМИ! Пусть русские имеют меньше нас, все равно они помогут нам иметь больше. Русские любят быть благодетелями и покровителями, каждый нищий стремится быть благодетелем, ибо это возвышает. Великодушия у них тем больше, чем меньше возможностей его реализовать. Возьмите от них то, что они могут дать: с паршивой овцы - хоть шерсти клок."

И вот: иудей объел русскую девку, у которой от голода головокружение. И свою порцию съел, и ее. Мразь. И еще поиздевался над ней… Кстати, а отдавал ли Мандельштам долги:

Свидетель Одоевцева:  11 тысяч в те времена была довольно ничтожная сумма. Ее легко можно было выплатить хотя бы по частям. Я сказала ему об этом. Он посмотрел на меня с таким видом, будто я предлагаю ему что-то чудовищное.

- Чтобы я отдавал долги? Нет, вы это серьезно?  Вы, значит, ничего, ровно ничего не понимаете,- с возмущением и обидой повторил он.- Чтобы я платил долги?

Суд:  Можно считать доказанным, что долги этот иудей не отдавал. Это бесчестный человек. Вор и мошенник. Причем следует обратить особое внимание на то, что он сделал виноватой саму Одоевцеву – это она ничего не понимает. Дура, другими словами. Он ее обманул, он взял у нее деньги, обещая вернуть. Ведь он не сказал ей – подарите мне 11 тысяч. Он сказал – я верну. Но когда встал вопрос о возврате – он объявил ее дурой. Значит, дура она и есть. Потому, что она дала негодяю в долг. Если бы она была умной, то она негодяю денег бы не давала.

Она не в состоянии отличить негодяя от порядочного человека.

А он, гавнюк Мандельштатм, слегка просчитался. Он думал, что об этом никто и никогда не узнает, и это не будет для него иметь никаких дурных последствий. Вот тут просчитался он. Дурак. Будет иметь для тебя дурные последствия.  Ты – сволочь.

 Ему нельзя подавать руки. Такой человек способен на предательство. Такому нельзя верить…  Если из колодца взяли каплю воды и обнаружили там возбудителя холеры, то глупо думать, что в других каплях воды из этого колодца холеры не будет.

Судья: Бирюкова!

Бирюкова: Молчу!

Суд: Приведите, свидетель, обидные или оскорбительные слова, которыми Гумилев называл Мандельштама. Как он его обзывал?

Свидетель Одоевцева:- Ты отчаянный трус. Из породы легкомысленнейших трусов.

 "Трус" - оскорбительное слово. Конечно, Мандельштам обидится.

Суд: Да, это оскорбительное слово, его нельзя говорить даже в шутку... Но его в шутку и не говорят. Если кого-то называют трусом, то это уже не шутки…  Свидетель, в иудейском "катехизисе" есть много всяких подлых рекомендаций, в том числе и такая: - "Если русский попытается проявить себя, привлечь к себе внимание, создайте в этот момент больше шумовых эффектов, шаркайте ногами, вставайте и ходите, скрипите стульями, смейтесь, разговаривайте, мурлычьте что-нибудь под нос, кашляйте и сморкайтесь, перебивайте выступления разговорами, шутками и т.п. Создавайте русским массу мелких, раздражающих неудобств, которые ими осознаются не сразу. Кладите свои предметы на их вещи, наступайте им на ноги, дышите им в лицо, разговаривайте вызывающе громко. Пусть они постоянно ощущают ваш локоть своим боком. Русские этого долго выдержать не могут. Избегая скандалов, они уходят, освобождая вам место. Особым шиком они считают хлопнуть дверью и уйти. Предоставьте им эту возможность. ВЕЖЛИВАЯ НАГЛОСТЬ - ВОТ НАШ ДЕВИЗ!"

  В мире литературы и искусства сей гнусный прием используется иудеями особенно часто. Если вы были свидетелем того, как  иудей Мандельштам использовал данный прием, то расскажите суду.

Свидетель Одоевцева: Мандельштам не обращает внимания на происходящее на эстраде и мешает лектору Замятину и слушателям своим звонким шепотом. Но ни я, ни кто другой не смеет призвать его к порядку. Так он и продолжает говорить до той минуты, пока Замятин встает и под аплодисменты уходит.

Суд: Его нужно было немедленно вывести из зала. И спустить с лестницы. И впредь ни в один зал не впускать. Не велено!.. Одной из отличительных черт иудейского характера является убежденность в своем бесконечном умственном превосходстве  перед гоями. Говорил ли Мандельштам о том, что он очень умный?

Свидетель Одоевцева: Он как-то рассказал:- «В Киеве профессор Довнар-Запольский подарил мне свою шубу. Чудесную профессорскую шубу. И такую же шапку. Только шапка мне оказалась мала - голова у меня не по профессорски большая и умная».

Суд: Что и требовалось доказать…  Иудеи, с целью взять лидерство, любят устраивать гоям экзамены, задавая всякие вопросы, ответы на которые они заранее специально узнали, и выступая в роли экзаменатора. Было ли подобное зазнайство свойственно Мандельштаму?

Свидетель Одоевцева: ...Я встретила Мандельштама на одной из очередных сред:

- А про Меркурия вы правильно заметили. Он в детстве изобрел лиру.  Хотя это изобретение приписывают еще - а ну-ка, знаете кому? Ведь не знаете?

- Музе Эрато,- говорю я, не задумываясь.

 

Бирюкова: Ира, не надо было отвечать на вопрос. Обрадовалась случаю продемонстрировать эрудицию – перед кем?! Надо было сказать – ну где уж нам, дуракам, чай пить! Тогда он ответил бы сам. А ты бы сказала:-«Правильно. Откуда узнал? По тебе не скажешь… Специально в справочник лазил?». На ты его, на ты! Нагло! В лицо! На – гнида, получи. За то, что ты решил быть умнее меня! За это вообще полагается камнем по голове! Бей         его! Бей!.. И после этого он бы непременно покрылся пеной. И в следующий раз поостерегся бы демонстрировать свое над тобой бесконечное умственное превосходство. Тем более, что ума у них и нет. И никогда не было. Они тупые. У них есть хуспа. Что это такое? Это простая, обыкновенная наглость, только на их языке. Это то, чем владел Иосиф Абрамович Бендерский...  Вот вам конкретный пример хуспы – Бартматафия (псевдоним - Иосиф Флавий) нагло заявил, что иудеи обучили египтян арифметике; самое смешное в том, что когда египтяне уже определяли расстояние до Солнца,  иудеи еще сидели на деревьях и у них еще не у всех отпал хвост…  Эх, мне бы самой пообщаться со Штамтпелем… че смеетесь?  Ну, я бы сдерживалась, чесослово! Ну, если бы даже и не сдержалась – делов-то? Зато Гумилев бы остался жив! Да, кстати, а устраивал ли этот невероятно умный козел-рифмоплет, на чью голову не налазила профессорская шапка, экзамены Гумилеву? Не думаю. Потому что он боялся Гумилева – тут уже не до экзаменов. Нарваться – раз плюнуть:

- А ты у себя в синагоге экзамены своим мудрецам устраивать не пробовал?

 

Суд: Свидетель Одоевцева, можете ли вы привести суду примеры, когда обвиняемый публично глумился  над литераторами?

Одоевцева: М-м-м… сразу и не припомню… но вот у Ахматовой написано, вот, вот… прочтите сами!

Суд: Оглашаются показания гражданки Анны Горенко:

155. Как-то раз в "Собаке", когда все шумно ужинали и гремели посудой, Маяковский вздумал читать стихи. Осип Эмильевич подошел к нему и сказал: "Маяковский, перестаньте читать стихи. Вы не  румынский оркестр." Это было при мне (1912-1913) Остроумный Маяковский не нашелся что ответить.

163. В 30-х годах в Ленинграде О.М., встретив Федина где-то в редакции,  сказал ему: "Ваш роман ("Похищение Европы") - голландское какао на резиновой подошве, а резина-то советская (рассказал в тот же день).

 

Бирюкова: Рассказал… Ходил и радовался. Сделал гадость и всем рассказывал. Какой он, Штамт, гениальный и какие все прочие рядом с ним дураки. Кстати, Цветаеву он ненавидел – «я антицветаевец»… Странно, что Маяковский  это глумление ему спустил. Мог бы, особенно не заморачиваясь, сказать как один полковник ВДВ сказал в Чечне одному сверхумному борзописцу:-«Да мне на тебя насрать.»  Но он же поэт, ну как так можно… или просто побоялся, что если он срежет Штампа, то Лиля Брик ему никогда больше не даст… Вообще-то не мешало бы некоторым литераторам немного поучиться у некоторых вояк! Ну хоть у Буденного: "Зига Кац, как он рассказал до крайности неинтеллигентному маршалу, едва унес ноги от какого-то такого же неинтеллигентного казака c шашкой в руке, сбежав от него на второй этаж. Не сумевший преодолеть пережитки прошлого маршал, убийственно пошевелив своими тараканьими усами, ответил великому и неподражаемому композитору: "То плохой казак был. Я б тебя и на десятом этаже догнал!..." Эх, какая жалость, что Федин не брал у Буденного уроки литературного полемического мастерства… Или иначе как-то… Если уж Штатмп так хорошо разбирается в советской резине, то можно было просто надеть ему на голову советский резиновый гандон – и не снимать минимум полчаса. И казачьей сашки не надо… зачем честный клинок-то марать поганой кровью…

А не глумись над людьми! Не напрашивайся! Не нарывайся!

 

Суд: Гумилев имел все основания презирать и ненавидеть Мандельштама, Гумилев не выглядел маленькой наивной девочкой с большим бантом. Гумилев сознательно выдавливал Мандельштама за пределы литературного кружка – это наш, русский кружок, иди отсюда!.. Можно считать установленным, что Мандельштам  был гнусной иудейской личностью, в поведении своем руководствовался иудейскими  принципами и вполне мог сдать конкурента своим приятелям-иудеям из ЧК. Ибо сказано в их катехизисе: "Особое внимание уделяйте непокорным, упрямым, которые не хотят склонить головы перед нашим превосходством, не хотят работать на нас, и противодействуют нашей практике и политике. ИЗ ТАКИХ ЛЮДЕЙ РАНО ИЛИ ПОЗДНО ФОРМИРУЮТСЯ АНТИСЕМИТЫ. Не позволяйте вырасти из маленьких антисемитов большим погромщикам!.. Взывайте к общественности и администрации, тащите их в партком, в милицию, а если можно - в суд. Если представляется возможность, подводите их поведение под политическую платформу, пишите на них доносы и анонимки, обвиняйте их в антиобщественном поведении и экономическом саботаже. ПРОВОЦИРУЙТЕ ИХ НА ВЫСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ, А ЗАТЕМ УНИЧТОЖАЙТЕ С ПОМОЩЬЮ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ".

 

Итак, необходимо искать в архивах ЧК документы, указывающие на причастность Мандельштама к аресту Гумилева.

 

Суд: Свидетель Одоевцева, когда Гумилев был арестован, то за него, вероятно, хлопотали?

Свидетель Одоевцева: Даже заступничество Горького ни к чему не привело. Расстрел Гумилева.

Суд: Мандельштам принимал участие в этих хлопотах? Где он в это время был и что делал?

Свидетель Одоевцева: Уехал в неизвестном направлении. Исчез. Растворился как дым. Впрочем, загадкой исчезновения Мандельштама интересовались мало, ведь это была трагическая осень смерти Блока и расстрела Гумилева. Я и сейчас не знаю, куда уехал из  Петербурга Мандельштам и почему он никого не предупредил о своем отъезде.

Суд:  Исчезновение Мандельштама только казалось загадочным. Причина имеется всегда. Если бы у него умерла в Киеве любимая бабушка и он поехал на похороны, то все бы об этом знали. Бабушка в Киеве не умирала. Значит, причина была засекречена. Вероятнее всего, после того, как Мандельштам сдал Гумилева Якобзону, Якобзон посоветовал Мандельштаму на время исчезнуть. И Мандельштам немедленно исчез… Это есть косвенная улика. Разгадка в том, что он просто сбежал с места преступления, чтобы на него не пало подозрение. «Я ни при чем, меня здесь вообще не было»…

Свидетель Одоевцева, что говорил о Гумилеве Мандельштам после расстрела Гумилева?

Свидетель Одоевцева: Мандельштам говорил, что «при его жизни он как-то мешал дышать, давил меня».

Суд: Стало быть, после смерти Гумилева дышать Мандельштаму сделалось легче...  Гумилева арестовали в 1921 году. А день? Какой был день тогда? Наверное, среда?

Свидетель Одоевцева: 281. Гумилева арестовали в среду 3 августа. В тот вечер, проходя мимо Дома искусств, Георгий Иванов предложил мне зайти  к Гумилеву. Но я торопилась домой, был уже 10 час.

У подъезда Дома искусств ждал автомобиль. Но это нас не удивило. НЭП  уже успел пышно расцвести и автомобиль у подъезда не внушал больше ужаса. Если бы мы в тот вечер поднялись к Гумилеву, то, конечно, тоже попали бы в засаду, как в нее попали многие обитатели Дома...  (1921).

Суд: Вам известно что-либо о пребывании Гумилева в ЧК?

Свидетель Одоевцева: 282 . По  слухам Гумилева допрашивал Якобсон - очень тонкий, умный следователь. Он якобы сумел очаровать Гумилева или, во всяком случае, внушить ему уважение к своим знаниям и доверие к себе. К тому же, что не могло не льстить Гумилеву, Якобсон прикинулся - а может быть и действительно был - пламенным поклонником Гумилева и читал ему его стихи наизусть.

Суд:  Оглашается документ из архивов ЧК. «На основании вышеизложенного считаю необходимым применить по отношению к гр. Гумилеву Николаю Станиславовичу как явному врагу народа и рабоче-крестьянской революции высшую меру наказания - расстрел.

                                 Следователь  Якобсон  (подпись синим карандашом)»

 

Продолжаем заслушивать показания свидетеля Одоевцевой. Скажите, свидетель, хорошим конспиратором был Гумилев или плохим? Трудно было догадаться о его участии в белом движении или нетрудно?

Свидетель Одоевцева: Не рассчитав движения, я  вдруг совсем выдвинула ящик и громко ахнула. Он был туго набит пачками кредиток.

- Николай Степанович, какой вы богатый! Откуда у вас столько денег?

Гумилев вскочил с дивана, шагнул ко мне и с треском задвинул ящик, чуть не прищемив мне пальцы.

Он стоял передо мной бледный,  сжав челюсти, с таким странным выражением лица, что я растерялась.

- Простите,- забормотала я,- я нечаянно...

- Перестаньте,- он положил мне руку на плечо. Вы ни в чем не виноваты, виноват я, что не запер ящик на ключ... Ничего непоправимого не произошло. Я в вас уверен. Я вам вполне доверяю. Так вот...

И он, взяв с меня клятву молчать, рассказал мне, что участвует в заговоре. Это не его деньги, а деньги для спасения России. Он стоит во главе ячейки и раздает их членам своей ячейки.

*

Бирюкова: Н-да. Ну и конспиратор... Кстати, вы заметили, что гнида-Якобзон неправильно написал его отчество – Станиславовичу…? Ошибся? Не-е-ет, ребята, не-е-е-ет! Презрение продемонстрировал. Ничего. Мы тоже можем – их же поганым приемом, да по их же собственным головам! Это особенно для них обидно… А хули? Они ж первые начали!..  Но я не думаю, что Ира его выдала. Потому что потом она вместе с ним искала потерянную между страниц книг бумажку - черновик кронштадской прокламации. Она же его подельница! (Которую он, кстати, Якобзону не сдал, хотя Якобзон непременно интересовался!) Потому что Ира не исчезала в неизвестном направлении в период ареста и расстрела Гумилева. Если бы Ира Одоевцева была иудой,  - то он бы давно сидел. Вернее, был бы расстрелян. (Значит, Гумилев понимал, кто захватил Державу, был причастен к подготовке кронштадского мятежа, однако.)

А кто же сдал? Ну, Лариса Рейснер могла. Она ведь тоже поэтесса. А он с ней якшался, числился ее полюбовником - завел себе еврейскую подружку, дурак. Тьпу. Она потом слала соболезнование его жене... Да нет, маловероятно, Рейснер тогда была в Афганистане и была женой Раскольникова. 

Еще Гумилева мог сдать Мандельштамтпт. Вот это уже более вероятно. Все причины для этого Мандельштатмтпт имел. (Вот же собачья фамилия, и не выговоришь!) Он потом вокруг Ахматовой  увивался. Влагалище освободилось.  Ему это было выгодно - сдать Гумилева. Или он воздержался бы из каких-то там моральных  соображений? Кто?! Штатмтпт?!! Не смешите. Не было у него  всяких таких разных моральных соображений. Почему? Дак их у них не бывает вообще!

*

Суд: Свидетель Одоевцева, скрывал ли Гумилев свои политические взгляды? Допускал ли он высказывания, которые могли навлечь на него подозрения и стать поводом для доноса на него в ЧК?

Свидетель Одоевцева: Проходя мимо церкви, Гумилев всегда останавливался, снимал свою оленью ушастую шапку и  истово осенял себя широким крестным знамением "на страх врагам".

Гражданского мужества у Гумилева было больше, чем требуется. Не меньше чем легкомыслия.

Однажды на вечере поэзии у балтфлотцев, читая свои африканские стихи, он особенно  громко и отчетливо проскандировал:

 

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.

 

По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилев продолжал читать...

- А была минута, мне даже страшно стало,- рассказывал он, возвращаясь со мной с вечера. Ведь мог же какой-нибудь товарищ матрос, краса и гордость красного флота, вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил он в портрет моего государя. И, заметьте, без всяких для себя неприятных последствий. В революционном порыве, так сказать.

 

*

  Бирюкова: Короче, если Гумилев со сцены мог сказать такое, то можно представить что он говорил в своем узком поэтическом кругу. И какая-то сука его заложила. Какая?

Я думаю, что Сталин, сажая, а потом и расстреливая Манделя, имел ответ на этот вопрос.

Понятна и та утонченная травля, которой Гумилев подвергал Манделя - не мог же Гумилев в лицо называть оного … …! Вот он и травил его понемногу -  то серой, то трусом обзывал будто бы в шутку, то издевался, что Мандель жабу гладит... и все это с переходом приличий, так что иудей выходил из себя и скандалил. А ему тогда - ты че, шуток не понимаешь? И снова высмеивают. Сходятся концы. Ведь знал же Гумилев, кто расстрелял его Государя...

 *

Могут быть очень талантливые писатели, которые выразят в образах мечту фашистского головореза, которые опишут, как белая бестия бьет кнутом по лицу народную массу...

Мы имели такого писателя в России - Гумилева, который выражал конквистадорское, империалистическое, колонизаторское в русской буржуазии. Он был крупным писателем и с точки зрения искусства давал и мог дать большие образы.

                                                             Из доклада К. Радека на ВССП, 1934

*

Бирюкова: Вот кем был Гумилев… Радек, дебил, неужели тебе в синагоге не объясняли, что если русский писатель талантлив, и даже очень, то его трогать категорически возбраняется! Почему? Потому что только хуже будет. Вам же хуже! Вам по любому придется за это заплатить. То есть – расплата придет.  Рано или поздно. Ах да, в синагоге этого сами не знают. До сих пор.   К слову – Сталин-то Радека того… пух-пух! Эх, малость опоздал, что обидно…

Вот мы и определили главное преступление Гумилева. Вовсе не причастность к Кранштадскому мятежу или еще  что-нибудь в этом роде. А то, что он был талантливым русским писателем. И он понимал, что происходит. И эти

 

Смотрите также
Комментарии

Если относить Николая Гумилева к "Белой гвадии", а Мандельштама к косвенному представителю "Ленинской гвадии", то можно на этом строить логику этого талантливого произведения.

Конечно же это не уголовное дело на святого Мандельштама, но рассматривать его как троцкиста и представителя "Ленинской гвардии" можно.

В этом плане "Троцкист" и "Ленинский гвадеец" синонимы.


"Храпит и яростно дрожит
Казацкий конь
При слове - Жид!
........................
Я не еврей. И не сторонник евреев. Наоборот. С обоюдным удовольствием я их вывозил в Германию на ПМЖ в 90е годы. Вывез много. более 10 тысяч.Почти все приходили разговаривать перед отъездом. Были и хорошие и плохие. Плохих было больше. Вернее, их надо было назвать озлоблённые. Длилось это восемь лет.
Теперь, в 2011году я задаю вопрос. ответ на который печален: Что? Стало лучше??
Думаю, Даша, что дело далеко не в евреях. Думаю, дело в менталитете нашем.


Скорее всего вы не тех кого нужно вывезли.


Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Реклама

Используйте только лучшие стоковые изображения и видео в своей работе!



Зарабатывайте и творите без ограничений!